Человечество даже не ведает, как глубоко оно заблуждается в своих убеждениях, и как далеко зашло в своих предрассудках. Кто и когда, на каком отрезке истории сказал, что у смерти – женское лицо? Кто видел ее, костлявую старуху с косой или прекрасную девушку в белом? Я утверждаю, что смерть беспола и безлика, груба и сильна, как ни один из самых крепких мужиков…

Это случилось, когда я тяжело болел и был надолго прикован к больничной койке. Тяжелая травма после автокатастрофы, болевой шок, посттравматический синдром, в общем, все условия для отправки на тот свет. Но я почему-то выкарабкался. От аварии и травмы остались какие-то беспорядочные, но яркие воспоминания, ощущение боли и страха перед смертью, отчаяния и удивления – почему именно я, почему меня, а не кого-то другого угораздило кувырнуться за бровку дороги? Но почти все время я был в сознании, а когда его терял, то, как будто просто засыпал. И хотя я был изрядно побит, мне казалось, что ситуацию держу под контролем.

Ощущение зыбкости бытия пришло намного позже, когда кризис, как говорят медики, миновал…

Я лежал в больничной палате, страдал от одиночества и вынужденного бездействия. Как оказалось, самое тяжелое в болезни – это время, в течение которого она протекает. Я устал от боли и недвижимости, от одиночества и однообразия процедурной больничной жизни. Как хотелось побыстрее встать на ноги и заняться делом! А мой лечащий врач только пожимал плечами на обходе: придется, мол, потерпеть. Покой и только покой. Состояние стабилизировалось, идешь на поправку, пусть и медленнее, чем ожидалось, вот и лежи. Радуйся, что вообще жив остался…

Мне действительно стало немного лучше. Уже не было таких сильных болей, просто, какая-то слабость, неуверенность в собственном теле, в том, что ты состоишь не из отдельных фрагментов, а являешься одним куском. Зыбкость какая-то…

Осень. За окном тихий, пасмурный день. Мне виден кусок неба и голые деревья. Остальная часть пейзажа скрыта бледно-желтыми занавесками, которые не в состоянии внести оживления в общую картину уныния бытия. В такую погоду всегда хорошо спится. Я прикрываю веки и пытаюсь уснуть. Бесполезно: за последние дни я спал столько, сколько не спал за весь прошлый год.

Вдруг в палате воздух как бы качнулся. Нет, это не легкое дуновение ветерка и не сквозняк – воздух качнулся одновременно во всей палате – разом, как вода в банке. Колыхнулась занавеска. Она качнулась, будто кто-то невидимый намеренно ее потревожил со стороны окна. Занавеска слегка вздыбилась, опала и я увидел, как в палату вплывает что-то черно-прозрачное, цвета тонировки стекол автомобиля. Это был не дым, не туман, а что-то такое пульсирующее, как мираж, когда в жаркий летний день асфальт впереди, у горизонта, становится похожим на дрожащую кромку воды. Я и подумать-то не успел, что это галлюцинации…

Он придавил меня к кровати с такой страшной силой, что я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться. В мои ключицы вонзились огромные когти, которые, казалось, разорвут мое тело в клочья.

«Все. Теперь ты мой» — даю голову на отсечение, это был мужской голос. Хриплый, грубый мужской голос. И он был везде: у самого моего лица, у каждого из ушей, за моей головой – он занимал все пространство вокруг меня и прилипал ко мне. «Теперь ты мой».

Меня охватил дикий ужас. «Господи, помоги!» — я не умею молиться, а потому я просто прокричал снова: «Помоги мне, Господи!».

На какое-то мгновение хватка когтей ослабла, но потом он впился в меня еще сильнее: «Ты теперь мой! Ты только мой!». Вдруг четыре острых как шило зуба впились в мою переносицу, как раз между глазами. Дикая боль, и снова крик: «Господи, помоги мне!».

«Ты теперь мой» — голос звучал все громче и настойчивее: «Только мой…»

И в это мгновение я почувствовал, как меня начинают вынимать из меня же. Я ощутил, с каким-то противным щелчком моя сущность отделилась от тела, и эти гадкие четыре клыка стали медленно вынимать меня из моего туловища через мои же глазницы. Я с ужасом смотрел, как лежащие поверх одеяла руки, странного воскового оттенка с синюшными ногтями, становятся какими-то мертвенно-угловатыми, как сквозь кожу просвечивают суставы и сухожилия. Я попытался пошевелить пальцами и только в этот момент сообразил, что руки эти уже как бы и не мои – они медленно, но верно удалялись от меня! Меня выволакивали из моего же собственного тела!

«Господи, спаси и сохрани!», — я кричал, с отчаянием вспоминая слова хоть какой-нибудь молитвы. Он же в ответ усилил хватку и стал тащить немного быстрее. В тот момент, когда я был вытащен почти наполовину и уже ясно видел макушку своей головы, лоб и острие собственного носа с расстояния в добрых двадцать сантиметров, меня пронзило воспоминание о церемонии закладки церкви, на которой мне довелось присутствовать. Не знаю, из каких глубин сознания ко мне пришли слова молитвы, которую священник с хором пел во время крестного хода к месту закладки храма.

«Спаси, Господи, люди твоя, и благослови достояние свое!» — я кричал это с таким отчаянием, с такой надеждой на помощь, с такой верой, что помощь непременно придет, что с тех пор это стало для меня символом собственной искренности.

Хватка вдруг ослабла, и движение приостановилось. Воодушевленный своим успехом я снова закричал: «Господи, спаси и сохрани! Помоги мне, Господи! Дай мне, Господи сил! Спаси, Господи люди твоя!». С каждой секундой хватка ослабевала, а я молился все сильнее и сильнее, все громче и громче…

Вам когда-нибудь доводилось стрелять из рогатки? Когда натягиваешь со всей силы – с вытянутой руки до плеча, — резину, а потом, прицелившись, стреляешь? В этот момент резина со шлепком возвращается к рогатке. Больше не с чем сравнить мое возвращение в тело в тот момент, когда он меня отпустил. Я влетел обратно с таким смачным шлепком и с такой скоростью, что от удара согнулся пополам и, чуть не ударившись головой о противоположную спинку кровати, остался сидеть в окаменевшей позе. Первое, что я увидел, это сумерки за окном. Занавеска вновь отчетливо качнулась, воздух в палате снова пришел в движение. Я видел, как он уходил сквозь стекло. Как будто невидимое тело вошло в воду, которая сомкнулась над ним…

Мое тело еще какое-то время было чужим, но потом, с первыми ударами сердца, оно медленно стало оживать. Было такое чувство, что я отлежал все одновременно. Покалывание «мурашек» было таким болезненным, что хотелось орать во все горло, но я терпел, стиснув зубы. По лицу градом катился пот, он заливал глаза, тек на одеяло, за ворот. Мгновенно я взмок до нитки и меня начал бить озноб. Но все эти страдания были только в радость. Я понял, с кем или с чем я повстречался только что, и при этом остался жив. Я был жив, и это было главное. Мне еще дали время, мне дали шанс, и какое это было счастье!

— Больной, что с вами? Вы в порядке? – вошедшая в палату медсестра смотрела на меня, будто я только что свалился с Луны.

— Да, да, все в порядке, — я не узнал своего голоса. Язык во рту распух и еле двигался.

— Да на вас лица нет! Вам больно? Плохо? Голова кружится?

— Нет, теперь все в порядке, — я опустил ноги с кровати и впервые за много дней встал на ноги. Ощущения – как если бы в обычной жизни я встал на руки вниз головой!

— Э-э! Вам нельзя вставать! Вы потеряете сознание! – медсестра попыталась меня остановить, но, увидев, что это бесполезно, поддержала под руку.

— Теперь уже можно. Теперь мне все можно. И больше, чем я мог потерять, я уже не потеряю, — я понимал, что мои мысли вслух медсестра может воспринять как шизу, а потому добавил просто: — Курить хочу – сил нет.

— Курить? – медичка удивилась простой вещи так, как будто я сказал, что хочу, по меньшей мере, пойти на парад физкультурников.

— Ну, да, курить… Я вообще-то курю, а тут с вами совсем залежался.

— Я вас никуда не отпущу, вам нельзя ходить!

— Да, все нормально, пойдемте со мной, и убедитесь сами.

Сначала мелкими, а потом все более уверенными шагами мы направились к выходу. Она проводила меня до курилки, усадила на стул, сбегала за сигаретами и взяла с меня слово, что сам я обратно не пойду, а дождусь ее возвращения.

Я курил и думал о случившемся. Было просто страшно. С одной стороны, я все еще ощущал, что он бродит где-то рядом, что он еще, может быть, вернется за моей душой, но с другой – я понимал, что уже все кончено. Я буду жить, и в ближайшее время он меня не тронет…

Трое суток я не смыкал глаз по ночам. Глупо, конечно, ведь история эта случилась со мной днем, но ночами было особенно страшно. Врачам я не стал ничего рассказывать, а они только дивились, что я так стремительно и вдруг пошел на поправку. Через десять дней я уже был дома и занимался обычными делами. Понемногу страх прошел, я стал задумываться над порядком вещей в этой жизни, и начал понимать многое из того, что раньше мне было не совсем понятно. Правда, я так и не решился никому рассказывать о том, что со мной случилось, а то ведь люди разные бывают, скажут, умом мужик тронулся после аварии, поди, потом отмывайся. Но с тех пор всегда улыбаюсь, когда слышу про костлявую с косой или девушку в белом. Я-то знаю, каков он, Его Величество Смерть. И в следующий раз, когда я вновь буду на краю, мне, наверное, будет уже не так страшно. Лишь бы случилось это как можно позже…

Предыдущая статьяДОЖДЬ
Следующая статья«Посему, отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему»
Андрей Туоми
Журналист, родился в деревне Вокнаволок Калевальского района. В журналистике начала 90-х гг. Был редактором районных газет «Новости Калевалы» (2008-2012), «Северные Вести» (2000-2002 г.г.). Издал четыре книги: две - повести и рассказы «Только не умирай» (2002 г.), «Слезы Ангела» (2009 г.), два сборника стихов – «Первый виток» (1998 г.) и «Как много в жизни пройдено дорог» (2012 г.).