Стройка замерла. В разговорах о проекте фигурируют около полумиллиарда уже потраченных рублей, однако документально эта сумма пока не подтверждена. Но главный вопрос теперь не только в деньгах и сроках: что осталось под площадкой будущей фермы после демонтажа старого зверохозяйства? Строительный бой, остатки прежних сооружений или отходы зверохозяйства — бывший первый заместитель главы Карелии Александр Чаженгин считает, что территорию необходимо обследовать и получить официальный ответ специалистов.
В Пряже планировали возвести роботизированную молочную ферму на 1200 голов за 23 месяца, однако объект превратился в незавершённые металлоконструкции и зарастающую площадку. После публикации «Черники» возникли новые вопросы: сколько бюджетных денег уже вложено, почему стройка остановилась и, главное, что происходило на этом месте до начала работ. Об этом мы поговорили с бывшим первым заместителем главы Карелии, кандидатом экономических наук Александром Чаженгиным, который считает, что сейчас нужны не обещания, а документы, проверки и полноценное обследование участка.
Досье «Черники»
Александр Чаженгин — государственный, политический и общественный деятель Карелии, кандидат экономических наук. Родился в 1959 году в Пиндушах Медвежьегорского района. Трудовую деятельность начал десантником-пожарным Северо-Западной авиабазы охраны лесов.
Окончил Ленинградскую лесотехническую академию, преподавал в Петрозаводском государственном университете. Дважды избирался депутатом Законодательного собрания Республики Карелия, стоял у истоков создания Карельского регионального отделения партии «Яблоко» и был его первым председателем.
В 2012 году был назначен первым заместителем главы Республики Карелия по региональной политике. В период работы в правительстве участвовал в формировании концепции подготовки Карелии к 100-летию республики, рассматривая юбилей не только как памятную дату, но и как возможность привлечения федеральных ресурсов для развития инфраструктуры, экономики и социальной сферы.
Во время чрезвычайной ситуации, связанной с паводком и аварией на Маткожненской ГЭС, участвовал в руководстве ликвидацией последствий ЧС.
Позднее возглавляемое Чаженгиным ТСЖ «Ленина 18Б» выиграло судебный спор с Ильёй Варламовым*: Московский городской суд признал ряд распространённых в публикации сведений не соответствующими действительности и порочащими деловую репутацию ТСЖ, обязав удалить материал и опубликовать опровержение.
— Александр Валентинович, когда вы впервые поняли, что со строительством фермы в Пряже что-то не так?
— Я бы начинал эту историю даже не со строительства роботизированной фермы. Она началась гораздо раньше — с того, что происходило с Пряжинским зверосовхозом. Когда-то это было достаточно серьёзное хозяйство, а потом мы наблюдали, как оно постепенно приходило в упадок: сначала проблемы со звероводством, потом с животноводством, перевозка коров из Пряжи в Ильинское. В результате хозяйство практически исчезло.
В 2022 году мы с женой купили участок в деревне Маньга и стали постоянно ездить мимо этого места. Поэтому всё, что происходило на территории бывшего зверосовхоза, было буквально у нас перед глазами. А в 2023 году появились разговоры о строительстве там новой роботизированной фермы. На площадке установили большую информационную табличку: здесь будет молочная ферма на 1200 голов. Насколько я знаю, она висит там до сих пор.
— Тогда проект представлялся как одна из крупнейших сельскохозяйственных строек республики.
— Да, именно так он и выглядел. На официальном портале правительства Карелии появилась информация о будущем комплексе. Первый заместитель главы республики, премьер-министр Александр Чепик рассказывал о роботизированной молочной ферме на 1200 голов. Называлась стоимость проекта около 2,5 млрд рублей.
К тому времени уже была разработана проектно-сметная документация, получено положительное заключение государственной экспертизы, проводились подготовительные работы. То есть речь шла не об абстрактной идее. Проект уже переходил в практическую стадию.
— Почему же строительство в итоге остановилось?
— Насколько мне известно, существенная часть дальнейшего финансирования должна была быть обеспечена за счёт банковского кредита. В дальнейшем с этим финансированием возникли проблемы, и, на мой взгляд, именно это стало одной из главных причин остановки работ.
Но важен другой момент. К тому времени подготовительный этап уже был пройден, государственные деньги уже были потрачены, строительство началось. И вот здесь у меня возникает главный вопрос: насколько вообще допустимо начинать объект такого масштаба, если ещё нет полной уверенности в источниках финансирования всего проекта?
Можно иметь переговоры с банком, предварительные договорённости, расчёты, планы. Но всё это ещё не означает, что деньги гарантированно будут получены. А если стройка уже началась, конструкции установлены, бюджетные средства вложены, а затем выясняется, что следующего этапа финансирования нет, мы получаем именно ту картину, которую сейчас видим в Пряже.
Поэтому я хотел бы увидеть совершенно конкретные ответы: кто принимал решение о начале строительства, какими финансовыми гарантиями это решение было обеспечено и существовал ли вообще запасной вариант на случай, если привлечь необходимые средства не удастся.
— При этом срок строительства первоначально назывался вполне определённый — 23 месяца.
— Да. Если считать от четвёртого квартала 2023 года, объект уже должен был быть практически завершён. Причём на информационном щите, который стоит на площадке, указано начало работ — четвёртый квартал 2023 года, а графа окончания работ остаётся пустой.
Но если исходить из тех самых 23 месяцев, которые назывались официально, мы получаем примерно конец 2025 года. Сейчас уже 2026-й, а действующей фермы нет.
— Вы недавно снова заезжали на строительную площадку. Что увидели?
— Я был там буквально за несколько дней до нашего разговора. Заехал совершенно спокойно: есть шлагбаум, человек на охране меня пропустил. На территории стоят несколько легковых автомобилей, строительные вагончики. Но активного строительства я не увидел.
Не было строительной техники, не было работ непосредственно на металлических конструкциях, никакого заметного движения на объекте не происходило. Поэтому, если говорить простыми словами, стройки как процесса я там не увидел.
— Между тем публично звучало, что строительство продолжается.
— Вот поэтому и возникает вопрос: что именно сегодня понимается под словами «строительство продолжается»? Я после 2024 года никакого серьёзного движения на объекте практически не видел. Если работы действительно идут, это очень легко показать. Есть подрядчик, график, журнал производства работ, объёмы, выполненные за конкретный период.
Не нужно спорить с жителями или журналистами. Покажите, какие работы выполнялись, например, в течение последнего месяца или квартала. Тогда сразу станет понятно, продолжается строительство или нет.
— В первой публикации «Черники» фигурировала сумма около 500 млн рублей, которые уже могли быть вложены в объект. Откуда появилась эта цифра?
— Я сразу хочу провести очень чёткую границу. У меня нет платёжных документов и нет официального ответа государственного органа, в котором было бы написано, что на объект потрачено именно 500 млн рублей.
Эту сумму мне называли люди, которые, по их словам, участвовали в организации строительства на первоначальном этапе. Я знаю их давно и отношусь к их информации серьёзно. Но для окончательных выводов этого, конечно, недостаточно.
Поэтому я бы сегодня даже не утверждал, что речь идёт именно о 500 миллионах. Я бы поставил вопрос иначе: сколько денег в действительности уже потрачено на этот объект? На него должны отвечать не мои источники и не журналистские публикации, а финансовые документы.
— Ваши собеседники упоминали о расхождениях в актах приёмки?
— Да, они говорили о том, что, по их информации, могли существовать расхождения между объёмами работ, указанными в документах о приёмке, и тем, что фактически было сделано.
Но здесь я тоже хочу быть предельно аккуратным. Документов, подтверждающих это, у меня нет. Поэтому я не могу говорить, что такое расхождение действительно существовало. Я могу говорить только о том, что получил такую информацию и считаю её достаточным основанием для проверки.
Причём проверить это технически несложно. Есть смета, есть акты выполненных работ, есть платежи, есть фактически построенный объект. Всё это можно сопоставить. Сколько заплатили, за какие конкретно работы, что было принято по актам и что физически существует на площадке? Если всё совпадает, вопросов нет. Если появляются расхождения, тогда уже возникает совсем другой разговор.
— Есть ещё одна история, которая до сих пор вообще почти не обсуждалась публично. Что происходило с площадкой до начала нового строительства?
— Вот это, на мой взгляд, очень серьёзный вопрос. До новой стройки там находились старые сооружения зверосовхоза — это шеды, клетки и другие объекты. Перед началом работ всё это демонтировали.
И местные жители мне неоднократно рассказывали, что отходы после демонтажа якобы не были полностью вывезены с территории. По их словам, часть могла быть перемещена, засыпана или захоронена непосредственно на площадке.
Я сам этого не видел. У меня нет актов вывоза отходов, нет результатов исследования грунта, нет документов, которые позволяли бы утверждать, что именно так всё и произошло. Поэтому как установленный факт я это не преподношу.
— Но если такие разговоры действительно существуют, возникает очевидный вопрос: что сегодня находится под будущей фермой?
— Вот именно. И я считаю, что этот вопрос нельзя отмахнуть фразой «это слухи». Возможно, это действительно слухи. Тогда тем более их надо один раз профессионально проверить и закрыть тему.
Что находится под будущей фермой? Подготовленный чистый грунт? Строительный бой? Остатки старых сооружений? Какие-то отходы, связанные с деятельностью зверохозяйства? Сейчас мы этого не знаем. И я не предлагаю гадать. Я предлагаю провести исследование.
— Почему для будущей фермы это принципиально важно?
— Потому что на этой территории собираются размещать крупный современный животноводческий комплекс на 1200 голов. Если информация жителей хотя бы частично соответствует действительности, необходимо установить состав того, что осталось в грунте, и понять, создаёт ли это какие-либо риски для будущего хозяйства.
При этом я специально подчёркиваю: я не утверждаю, что территория заражена. Я не утверждаю, что там существует какой-то эпидемический очаг. Для подобных заявлений у меня нет оснований.
Я говорю только одно: такую возможность необходимо профессионально исключить. Это должен сделать не политик, не журналист и не местный житель. Это должны сделать специалисты, лаборатория, профильные государственные органы.
— То есть речь идёт о полноценном обследовании площадки?
— Разумеется. Можно взять пробы грунта, при необходимости проверить воду из скважин, изучить документы по демонтажу и вывозу отходов. После этого профильный орган должен дать официальное заключение.
Если всё безопасно — замечательно. Тогда результаты нужно опубликовать, и вопрос будет закрыт. Но если никаких исследований не проводилось, то откуда вообще возникает уверенность, что на площадке всё в порядке? Вот что меня беспокоит.
— В первоначальном разговоре вы достаточно жёстко говорили и о возможных санитарных последствиях.
— Я говорил о риске, который должен быть исключён. Это принципиально разные вещи.
Я не хочу пугать людей и говорить, что там обязательно есть какая-то опасность. Но если на территории старого звероводческого хозяйства могли остаться отходы, то перед запуском нового животноводческого комплекса это необходимо проверить. На мой взгляд, такая проверка вообще должна быть обычной процедурой.
Это не страшилка. Это вопрос, который должен быть закрыт документом: провели исследования, получили заключение, установили, что площадка безопасна. Всё. Тогда можно спокойно двигаться дальше.
— Кто должен заниматься такой проверкой?
— В первую очередь профильные государственные органы. Минсельхоз, Россельхознадзор, при необходимости другие структуры.
Кроме того, строители должны отдельно оценить техническое состояние уже возведённых конструкций. Они достаточно долго стоят под открытым небом, без завершённого здания. Есть осадки, температурные перепады, процессы в грунтах. Я не строитель и не собираюсь давать инженерные заключения, но именно поэтому и нужны специалисты. Они должны обследовать конструкции и сказать, пригодны ли они для продолжения работ и в каком состоянии находятся сегодня.
— Можно ли сегодня установить, куда после демонтажа старых сооружений вывозились отходы?
— Думаю, это как раз одна из самых простых частей проверки. Если отходы вывозились организованно, должны существовать соответствующие документы. Объёмы демонтажа были значительными, поэтому должны быть понятны перевозчик, место размещения или утилизации, объём вывезенного материала.
Именно поэтому вопрос «куда делись остатки бывшего зверохозяйства?» вовсе не риторический. На него может существовать абсолютно документальный ответ. Если документы есть, их достаточно показать и разговоры местных жителей во многом отпадут сами собой.
— Какова во всей этой истории роль группы КСМ?
— Насколько можно судить по информации о проекте и данным, размещённым на площадке, в строительстве участвовала одна из компаний структуры КСМ. Но здесь очень важно не смешивать бренд и конкретные юридические лица.
КСМ — это не одно предприятие. Это группа компаний, в которую входят разные структуры. Поэтому фраза «КСМ получил деньги» сама по себе ничего не объясняет. Нужно установить конкретное юридическое лицо, которое заключало договор, получало средства, выполняло работы и подписывало документы.
Именно такой подход вообще нужен во всей этой истории. Не разговоры о фамилиях и репутации, а документы: какой договор, на какую сумму, кто подрядчик, кто заказчик, кто принимал результат.
— Николая Макарова в карельских бизнес-кругах давно называют «королём госзаказа».
— Такая репутация действительно существует. Это один из крупнейших строительных подрядчиков республики, структуры которого много лет участвуют в больших государственных проектах.
Поэтому совершенно естественно, что участие компаний этой группы в объекте, где речь идёт о значительных государственных средствах, вызывает общественный интерес. Но я бы всё равно не строил разговор вокруг прозвища или фамилии.
Мне гораздо интереснее получить ответы на четыре вопроса: какое юридическое лицо участвовало в проекте, какой контракт был заключён, сколько средств оно получило и какие работы за эти деньги были выполнены.
— Стоимость всего проекта около 2,5 млрд рублей. Вам эта сумма не кажется завышенной?
— Она кажется мне очень большой. Но я не видел полной сметы, поэтому утверждать, что стоимость завышена, было бы неправильно.
Нужно понимать, что именно входит в эти 2,5 млрд рублей. Если речь только о строительстве зданий, у меня возникает один набор вопросов. Если туда включены технологическое оборудование, роботизированные системы, инженерная инфраструктура, закупка стада, кормовая база, обучение персонала и полноценный запуск производства — это уже совсем другой расчёт.
Без проекта и сметы спор превращается в разговор на уровне ощущений. А здесь нужны цифры.
— Даже если ферму удастся достроить, остаётся вопрос: кто будет на ней работать?
— И это очень серьёзный вопрос. Само слово «роботизированная» иногда создаёт иллюзию, будто людей там почти не потребуется. Но животноводство так не работает.
Нужны ветеринарные специалисты, механизаторы, инженеры, люди, которые будут заниматься воспроизводством стада, кормлением, заготовкой кормов, обслуживанием оборудования. В Карелии уже сегодня существует кадровый дефицит в сельском хозяйстве, и многие предприятия сталкиваются с этим ежедневно.
Поэтому подготовку кадров нельзя откладывать до момента открытия фермы. Если государство собирается строить современный комплекс за миллиарды рублей, оно должно уже сейчас понимать, кто будет на нём работать и откуда возьмутся эти специалисты.
— Власти утверждают, что проект не брошен и строительство будет продолжено. Что, на ваш взгляд, должно произойти сейчас?
— Прежде всего должен появиться нормальный, профессионально просчитанный план выхода из этой ситуации. Его можно назвать дорожной картой, антикризисным планом как угодно, дело не в названии.
Сначала специалисты должны оценить техническое состояние того, что уже построено. Затем необходимо установить реальный объём выполненных и принятых работ, поднять финансовые документы и наконец точно ответить, сколько государственных денег уже вложено в этот объект.
Отдельно я считаю необходимым разобраться с самой площадкой и с тем, что происходило здесь после демонтажа старых сооружений зверосовхоза. Если местные жители ошибаются и все отходы были вывезены в установленном порядке — это легко подтверждается документами. Если же часть отходов действительно осталась на территории, тогда специалисты должны установить, что именно находится в грунте и позволяет ли его состояние безопасно продолжать строительство.
И только после всего этого можно считать, сколько денег ещё требуется для завершения комплекса и откуда они возьмутся. Потому что просто сказать людям: «Мы ферму достроим» — сегодня уже недостаточно. Такое обещание должно опираться на конкретный источник финансирования, понятный срок завершения и персональную ответственность тех, кто будет отвечать за результат.
— Вам называли сумму, которая ещё может потребоваться для завершения проекта?
— Один из членов правительства в частном разговоре говорил мне примерно о двух миллиардах рублей. Но я специально подчёркиваю: это не официальный расчёт и не документ, а частный разговор.
Более того, сам мой собеседник говорил о том, что окончательная сумма неясна. И вот это как раз хорошо показывает проблему. Если государство хочет продолжать стройку, первым делом необходимо профессионально посчитать, сколько это будет стоить.
Иначе можно снова вложить деньги, а потом через год выяснить, что их опять не хватило.
— То есть сам проект вы всё-таки не считаете безнадёжным?
— Нет, я не говорю, что его нужно немедленно закрыть. Я говорю, что сначала нужно честно понять, что именно мы сегодня имеем.
Если обследование покажет, что конструкции находятся в нормальном состоянии, площадка безопасна, экономика проекта просчитана и существует гарантированное финансирование завершения работ, конечно, надо достраивать.
Но если выяснится, что продолжение проекта в нынешнем виде технически или экономически бессмысленно, тогда это тоже нужно иметь мужество признать. Государство может ошибаться. Ошибка сама по себе не самое страшное. Гораздо хуже годами поддерживать видимость того, что всё идёт по плану, когда люди каждый день проезжают мимо металлического скелета и видят обратное.
Возможно, часть конструкций или оборудования можно будет использовать на другом объекте. Нужно искать рациональное решение. Но я бы очень не хотел, чтобы эта ферма превратилась в ещё один карельский недострой, который будет стоять у дороги десять или пятнадцать лет.
— И всё-таки кто должен отвечать за то, во что сегодня превратилась эта стройка?
— Если говорить о политической и управленческой ответственности за крупный сельскохозяйственный проект, то в первую очередь это, конечно, профильное министерство.
Но юридическую или дисциплинарную ответственность конкретных людей нельзя назначать в интервью. Для этого существуют правительство, контрольные органы, прокуратура, правоохранительные структуры. Нужно поднять документы и установить, кто принимал решения, кто подписывал контракты, кто принимал выполненные работы и насколько все эти действия соответствовали законодательству и экономической логике проекта.
Если проверка покажет, что всё было сделано законно и обоснованно, это тоже нужно сказать публично. Если будут установлены нарушения, тогда уже должен возникать вопрос персональной ответственности.
— Если всё-таки свести эту историю к нескольким главным вопросам, что бы вы сегодня спросили у республиканских властей?
— Для меня главный вопрос даже не один. Нужно установить, сколько государственных денег уже вложено в объект и что именно за эти деньги построено и принято. Нужно понять, на каких финансовых гарантиях основывалось решение начинать стройку и почему этих гарантий оказалось недостаточно для завершения проекта.
Отдельного ответа требует история самой площадки: что происходило после демонтажа старого зверохозяйства, куда были вывезены его остатки и что сегодня находится под будущей фермой. И, наконец, власти должны назвать реальную стоимость завершения комплекса и источник этих денег.
Потому что на все эти вопросы должны существовать не политические заявления и не обещания. На них должны существовать документы.
***
Разговор с Александром Чаженгиным не даёт окончательного ответа на главный вопрос этой публикации: что именно оказалось под площадкой будущей фермы после демонтажа сооружений бывшего зверохозяйства. Более того, сам Чаженгин подчёркивает: документальных доказательств того, что отходы были захоронены непосредственно на территории стройки, у него нет. Есть свидетельства местных жителей, которые требуют проверки.
Но именно поэтому этот вопрос теперь нельзя оставить на уровне слухов. Если старые конструкции и отходы были вывезены в установленном порядке, должны существовать документы, позволяющие проследить их путь. Если площадка обследовалась перед началом строительства, должны существовать результаты исследований и заключения специалистов. Если такие исследования не проводились, возникает вопрос, почему на месте бывшего зверохозяйства начали строительство крупного животноводческого комплекса без публично понятного ответа о состоянии грунта.
Та же логика относится и к деньгам. Цифра в 500 млн рублей пока существует прежде всего со слов источников Чаженгина. Значит, редакции предстоит установить документально, сколько средств действительно было направлено на проект, из каких источников они поступали, кому перечислялись и какие работы были оплачены и приняты.
«Черника» продолжит разбираться в этой истории. Редакцию интересуют не предположения о том, кто виноват, а документы: контракты, акты выполненных работ, платежи, результаты проверок и исследования площадки. Именно они должны дать ответы на два главных вопроса: сколько денег уже вложено в недостроенную ферму и что сегодня находится под ней.
* Илья Варламов внесён Минюстом России в реестр иностранных агентов и Росфинмониторингом — в перечень организаций и физических лиц, в отношении которых имеются сведения о причастности к экстремистской деятельности или терроризму.
